Санкции против Ирана и России: взгляд из Тегерана

14.10.2026 | Бехруз ЗАРИФИЯН

Как в Иране воспринимается санкционное давление

С иранской точки зрения, сравнение санкций против Ирана и России показывает не только экономическое противостояние, но и борьбу за право самостоятельно определять внешнюю политику. При этом наши условия отличаются. Иран сталкивается с несколькими слоями ограничений: санкциями США, мерами Европейского союза, спорным восстановлением ограничений Совета Безопасности ООН, фактическим ограничением морской торговли и вторичными санкциями против зарубежных посредников. Против России действуют масштабные меры США, ЕС, Великобритании и их партнеров, но санкции Совета Безопасности ООН против нее не вводились.

Для нас принципиально важно, что законность односторонних санкций остается предметом международно-правового спора. Государства, вводящие такие меры, считают их допустимым ответом на действия других стран; Иран, Россия и ряд других государств оспаривают эту трактовку. Нельзя представлять вопрос так, будто существует единое и окончательное международно-правовое решение по всем односторонним санкциям. В то же время санкции Совета Безопасности, если они приняты в установленном порядке, имеют иной правовой статус.

Особенно острым остается спор о механизме snapback. Европейская тройка – Великобритания, Франция и Германия – безосновательно заявила о существенном невыполнении Ираном обязательств по ядерной сделке и добивалась восстановления прежних ограничений ООН. Иран, Россия и Китай оспаривают правомерность этого шага, указывая, в частности, на завершение срока действия резолюции 2231 и на невыполнение западными участниками собственных обязательств. Западные государства придерживаются противоположной позиции. Следовательно, спор не закрыт: он отражает глубокий раскол в Совете Безопасности и конкуренцию правовых интерпретаций.

Экономическая цена: Иран под более тяжелым давлением

Положение иранской экономики выглядит тяжелее российского. На свободном рынке риал резко обесценился, а инфляция, особенно продовольственная, достигла чрезвычайно высоких значений. Годовая инфляция в Иране в июле 2026 года составляла 87,9%, а рост цен на продовольствие превышал 128%. Рыночный курс в сентябре оценивался примерно в 2,35 млн риалов за доллар. Эти показатели означают, что санкционное давление ощущается не только в государственных финансах, но и в повседневной жизни: в стоимости продуктов, лекарствах, импортных товарах и покупательной способности семей. Но благодаря государственной политике регулирования цен на продукты первой необходимости это не сказывается. К тому же мы называем Иран "страной четырех сезонов": когда на юге заканчивается сбор сельхозпродукции, на севере она подходит с стадии созревания. Голода с стране не наблюдалось с момента спровоцированных англичанами событий в XVIII веке.

Российская экономика, несмотря на санкции, сохраняет значительно более широкие возможности финансировать государственные расходы и экспортировать сырье. Однако и там заметны признаки напряжения: высокая процентная ставка, слабая динамика ВВП, дефицит бюджета, сокращение ликвидной части Фонда национального благосостояния и снижение нефтегазовых поступлений в отдельные периоды. Повышение НДС и нехватка рабочей силы усиливают нагрузку на предприятия и домохозяйства. Иными словами, Россия сталкивается скорее с нарастающими издержками и ограничениями роста, тогда как Иран – с более острым валютным и инфляционным кризисом.

Для Ирана ключевой проблемой является не только возможность продать нефть, но и цена, по которой она продается, расходы на логистику, доступ к платежам и возможность использовать выручку. Значительная часть иранского экспорта нефти продолжает направляться в Китай через сеть посредников и независимых нефтеперерабатывающих предприятий. Но дисконт к мировым ценам сокращает доходы, а зависимость от ограниченного круга покупателей усиливает переговорную позицию этих покупателей. Даже при сохранении физических объемов экспорта санкции могут уменьшать фактическую пользу от каждого проданного барреля.

В России также возникали периоды временного выигрыша от внешних потрясений. В частности, кризис судоходства в районе Ормузского пролива и временные американские лицензии, допускавшие сделки с уже погруженной российской нефтью, по оценкам, повышали экспортную выручку Москвы весной 2026 года. Однако такой эффект зависел от рыночной конъюнктуры и временных исключений, а не означал отмены санкционного давления.

Кто несет потери и кто получает выгоду

С нашей точки зрения, санкции редко распределяют издержки равномерно. В Иране первыми и сильнее всего последствия ощущают обычные граждане и компании, зависящие от импорта, валютных расчетов и стабильных цен. Удорожание продовольствия и падение покупательной способности увеличивают социальное напряжение. При этом политическая цель санкций – изменить поведение государства – не обязательно достигается пропорционально гуманитарным издержкам. Давление может укреплять у части общества чувство внешней угрозы, а у другой части – усиливать недовольство экономической ситуацией.

Россия также платит за ограничения: предприятия сталкиваются с трудностями доступа к технологиям, финансированию и рынкам; компании откладывают инвестиции, а дефицит рабочей силы и рост издержек затрагивают гражданский сектор. При этом более крупная ресурсная база, масштаб внутреннего рынка и возможности перенаправлять экспорт позволяют Москве смягчать некоторые последствия. Сравнение поэтому не сводится к вопросу, какая страна "выдерживает" санкции: важны длительность давления, структура экономики и цена адаптации для населения.

Европейский союз потерял часть торговли с Россией и понес дополнительные расходы на перестройку энергетических поставок. Эти издержки распределяются неравномерно: государства с меньшими финансовыми возможностями и более высокой прежней зависимостью от российских энергоносителей уязвимее крупных экономик, способных быстрее найти альтернативных поставщиков. Вместе с тем оценки совокупных потерь ЕС в триллионы евро, приводимые российскими официальными представителями, следует рассматривать как позицию заинтересованной стороны, а не как независимо подтвержденный итог.

Американские компании также понесли убытки от ухода с российского рынка и прекращения отдельных проектов. Но для Вашингтона существует и более широкая дилемма: санкции призваны сокращать доходы государств-целей, тогда как слишком резкое ограничение поставок нефти может поднимать мировые цены и вредить потребителям. В периоды энергетического кризиса это противоречие становится особенно заметным. Выигрывают же нередко третьи стороны – посредники, трейдеры, перевозчики и покупатели, способные приобретать нефть с дисконтом.

Обход ограничений и пределы экономического давления

Иран за десятилетия сформировал торговые и финансовые каналы, позволяющие поддерживать часть внешнеэкономических операций. Они включают посредников, альтернативные маршруты, расчеты через третьи страны и переориентацию экспорта. Российская экономика после 2022 года также расширила использование альтернативных логистических цепочек и рынков. Однако обход санкций не означает отсутствия ущерба: он требует дополнительных комиссий, удлиняет маршруты, повышает юридические и финансовые риски и зачастую снижает цену, которую получает экспортер.

Переход США к более широкому использованию вторичных санкций против иностранных банков, трейдеров и компаний, помогающих Ирану обходить ограничения, затрагивает крупных торговых партнеров, а пространство для маневра обхода сокращается. Но слишком широкое применение вторичных санкций способно осложнять отношения Вашингтона с третьими странами и стимулировать поиск альтернатив долларовой финансовой инфраструктуре.

Отдельный риск для России связан с замороженными государственными активами в Европе. Спор идет не только о возможности использовать доходы от этих активов, но и о потенциальной конфискации основной суммы, иммунитете государственных резервов и последствиях для доверия к европейской финансовой системе. Российская сторона оспаривает заморозку в судах; европейские институты в свою очередь, укрепляют правовые механизмы защиты от исполнения решений российских судов. Это противостояние способно иметь последствия далеко за пределами российско-европейских отношений.

Внутриполитические последствия и социальная устойчивость

В Иране экономические трудности уже становились фактором протестной активности. Обвал национальной валюты, рост цен и изменение механизмов льготного импорта болезненно отражаются на торговле и семейных бюджетах. При этом экономический кризис сам по себе не гарантирует скорого политического перелома. Устойчивость власти зависит также от работы государственных институтов, контроля над силовыми структурами, способности распределять ресурсы и наличия внешнеполитической повестки, вокруг которой можно консолидировать сторонников.

В России давление проявляется в другой конфигурации: дефицит работников, сокращение или замораживание инвестиций в отдельных отраслях, трудности региональных бюджетов и необходимость балансировать между военными и гражданскими расходами. Для обеих стран санкции усиливают структурные проблемы, но не позволяют автоматически предсказать внутренний политический исход. Важно различать экономический ущерб, общественное недовольство и способность политической системы сохранять управляемость.

Для Ирана особенно важно, чтобы внешнее давление не превращалось в длительный гуманитарный кризис. Ограничение финансовых потоков и морской торговли может не привести к политической капитуляции, но увеличить нагрузку на население и повысить нестабильность в регионе. Чем сильнее ограничены законные каналы торговли, тем выше стимулы использовать непрозрачные посреднические сети, что осложняет восстановление экономики даже после возможного смягчения санкций.

Прогноз на ближайшие 6–12 месяцев

Наиболее вероятным представляется сохранение значительной части санкционных режимов как против Ирана, так и против России. Они закреплены законодательством, бюрократическими процедурами и политическими обязательствами. Существенное смягчение вряд ли произойдет только вследствие отдельных переговоров: для Ирана оно потребовало бы более широкой договоренности по ядерной программе, региональной безопасности и судоходству через Ормузский пролив; для России – прогресса в урегулировании конфликта вокруг Украины и договоренностей с ключевыми западными государствами.

В отношении Ирана можно выделить три сценария. Первый – затяжное давление: экспорт нефти продолжается, но с дисконтом и повышенными издержками, а валютная и инфляционная нестабильность сохраняется. Второй – ограниченная договоренность, которая частично восстанавливает морскую торговлю и создает временные исключения, не снимая фундаментальных разногласий. Третий – новая эскалация, при которой ограничения на судоходство и вторичные санкции усиливают экономический шок. Для России основные варианты – продолжение адаптации при низких темпах роста, частичное смягчение в рамках более широкого политического соглашения либо дальнейшее ужесточение технологических, финансовых и нефтяных ограничений.

Как иранский наблюдатель, я бы не стал считать санкции ни безусловно эффективным инструментом принуждения, ни бесполезной мерой. Они способны ограничивать доступ к капиталу и технологиям, снижать экспортную выручку и повышать цену внешнеполитических решений. Но их результат зависит от ясности политических целей, готовности стран-участниц соблюдать режим и наличия реалистичного пути к смягчению. Если такого пути нет, санкции рискуют превратиться в долгосрочную систему наказания, которая причиняет значительный ущерб обществу, укрепляет теневые рынки и поддерживает региональную напряженность.

Главный вывод для нас состоит в том, что устойчивость нельзя измерять только объемом экспорта или способностью государства продолжать финансирование бюджета. Не менее важны уровень жизни, доступность импорта, доверие к валюте, инвестиционные перспективы и цена адаптации для будущих поколений. Сравнение с Россией показывает: крупная ресурсная база и переориентация торговли смягчают давление, но не устраняют его; более глубокая изоляция, как в случае Ирана, делает социальные последствия острее. Поэтому выход из санкционного тупика требует не только экономической адаптации, но и политического соглашения, которое позволит восстановить предсказуемые правила торговли и снизить риск нового конфликта.